ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС*


ПРЕДИСЛОВИЕ

      Двоякого рода побуждения руководили мной, чтобы возвратиться к предмету, в первый раз занимавшему меня более тридцати лет назад303. Это прежде всего горестное сознание, что, по-видимому, нас не миновал тот психологический процесс, в котором мы почерпнули забвение того, что волновало и заставляло страдать наших предков; во-вторых, ряд субъективных переживаний и размышлений, стоящих в связи с занятиями историей Византии. Последние привели меня к заключению, что Византия продолжает до известной степени влиять на нас и даже до настоящего времени доставляет нам заботы и обращает на себя наше внимание как живой организм посредством выпавшего на нашу долю участия в развитии и решении Восточного вопроса. Отсюда уже один шаг к заключению, что на авторе "Истории Византийской империи" лежит обязанность написать историю Восточного вопроса, который логически составляет эпилог к истории Византии.
      Главное внимание мы посвящаем: наследству, оставшемуся после погибшей Византийской империи; османским туркам, захватившим это наследство, и, наконец, народностям Балканского полуострова и Малой Азии, утратившим с турецким завоеванием государственное бытие и свободу. Это есть историческая тема, имеющая свое начало в падении Византийской империи и утверждении на Балканском полуострове османских турок. Она должна быть разрешена путем исторических исследований переворота, происшедшего вследствие турецкого завоевания, и при помощи литературных данных, а равно дипломатических выступлений, какими правительства Западной и Восточной Европы и отдельные лица реагировали и продолжают реагировать на погром 1453 г.
      Нужно ли говорить, как наступившая ныне ликвидация Восточного вопроса возвышает интерес темы настоящей работы. Нужно ли распространяться о том, что автора одушевляет горячее желание громко заявить, что мы мало считаемся с запросами, стоящими в связи с разрешением Восточного вопроса. Какой жгучий и справедливый укор правительству 60-х годов прошедшего века можно видеть в словах Тютчева: il y a quelquefois crime et toujours deshonneur а кtre aussi йvidemment au-dessous de sa tвche304. (Письмо о нашей политике от 29 июня 1867 в издании "Старина и Новизна", XXI кн.)


I. КАК РАЗВИВАЛСЯ НА РУСИ ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС

      Так как нынешняя беседа составляет продолжение предыдущей, то считаю нужным напомнить некоторые положения, которые послужат для меня точкой отправления и которые считаю уже доказанными. В народных былинах и в летописи нашли мы достаточно указаний, что русские поняли и были в состоянии хорошо оценить великий исторический переворот, произведенный завоеванием турками Константинополя. На образцах толкований мистической литературы мы могли убедиться, что русские грамотные люди имели достаточно литературного и политического образования, чтобы сделать из пророчеств и предсказаний применение к национальным и историческим потребностям России. Государственно-правовая фикция о Москве - третьем Риме, подкрепленная символистскими легендами о мономаховских регалиях и о белом клобуке, перенесла уже идею Восточного вопроса снизу вверх и сообщила ей форму и содержание государственной системы. Наконец, литературные, философские и правовые построения завершаются теорией, что Византийская империя принадлежит русскому царю по праву наследства, есть его вотчина, которую ему следует добывать.
      Важная роль, которую приведенные теоретические построения играют в сознании русских людей XV в., приводит к заключению, что вместе с Восточным вопросом на Руси изучается история развития национального самосознания. Этими положениями, если они, конечно, убедительно доказаны, исчерпана задача - ознакомить с происхождением на Руси Восточного вопроса.
      Предметом нынешней беседы будут внешние и внутренние условия, влиявшие на развитие Восточного вопроса в России. Сущность положения заключается в следующем. Если Восточный вопрос возник органически из исторических и национальных потребностей России, если он не есть случайный нарост в нашей истории, то естественно ожидать, что он будет оказывать громадное влияние на внешнюю политику и на гражданскую жизнь общества.
      Притязания русских на политическое и церковное главенство в греко-славянском мире представляются по меньшей мере молодым задором или детскими фантазиями, если вспомнить положение305


БЛИЖНЕВОСТОЧНАЯ ПОЛИТИКА РОССИИ С ПОЛОВИНЫ XV в.,
СО ВРЕМЕНИ ПАДЕНИЯ КОНСТАНТИНОПОЛЯ


Глава 1

КАК ПОНИМАТЬ ТЕРМИН
"ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС"

      Прежде всего следует заметить, что немаловажные трудности для решения темы заключаются в логическом выяснении самого понятия "восточный", которые объясняют доселе высказанные разными писателями неодинаковые мнения и часто разногласия по существу дела. Мы не можем следовать за самыми большими авторитетами в этом вопросе: Соловьевым и Данилевским. Первый слишком обобщил понятие, введя в него мотивы и факты всемирно-исторического характера, которые не изменятся и останутся во всей силе и после разрешения тех исторических и культурных нарушений, которые произошли вследствие турецкого утверждения в Европе и порабощения христианских народностей. Второй же выдвинул на передний план борьбу романо-германского и греко-славянского миров и, чрезвычайно обострив присущие обоим исторические притязания, исключил из поставленной проблемы самые существенные элементы, без которых Восточный вопрос никогда не получил бы, для нас в особенности, того значения, с каким он выступает в истории прошедшего и нынешнего столетия. Имеем в виду, между прочим, не сходящий со сцены вопрос о византийском наследстве, печальную судьбу порабощенных мусульманами христиан и вообще разнообразные интересы народностей Балканского полуострова, утративших свободу и государственную территорию вместе с турецким завоеванием. Нельзя, конечно, не видеть, что острая постановка Восточного вопроса в разные периоды имеет себе объяснение не в антагонизме Востока к Западу и даже не в расовой противоположности романо-германского и греко-славянского миров, вообще не в отвлеченном принципе, а в весьма реальном историческом факте. Это есть историческая тема, имеющая свое начало в падении Византийской империи и в утверждении турок-османов в Константинополе и на Балканах. Эта тема разрешается путем исторического исследования переворота, происшедшего вследствие турецкого завоевания, а равно посредством выяснения исторических прав завоеванных турками народов. Как историческая тема Восточный вопрос должен быть изучаем при помощи литературных и дипломатических материалов. И правительства Западной и Восточной Европы, и частные лица - как дипломаты, так и литераторы - реагировали в свое время и продолжают доселе реагировать на страшный погром, произведенный в 1453 г.
      Но и будучи сведен в определенные границы, Восточный вопрос далеко не достиг в литературе своего решения и не получил точного определения. Укажем для примера несколько попыток в литературе.
      В конце прошедшего века этому вопросу профессор Уляницкий посвятил свое сочинение "Дарданеллы, Босфор и Черное море в XVIII веке" (Москва, 1883). Он поставил себе задачей выяснить, в чем заключались исторические традиции и задачи русской политики на Востоке. Сделанные им выводы состоят в том, что вопросы национальный и вероисповедный были лишь в зародыше и служили пока лишь одним из средств России в ее стремлении к обеспечению своих ближайших интересов, каковыми были: безопасность русско-татарской границы и экономическое развитие южнорусских окраин того времени (т.е. XVIII в.?).
      Уляницкий, как говорит проф. Мартене в своей рецензии306, желал доказать, что все отношения России к Турции имели в особенности в виду добиться свободы прохода для русских судов через Босфор и Дарданеллы и вообще свободы судоходства на Черном море. Экономическая сторона Восточного вопроса у него выделена в самостоятельное исследование от национальной и вероисповедной.
      Неосновательно выдвинув на первое место экономические интересы и подчинив им национальные и вероисповедные, автор высказывает мысль, что не следует относиться "слишком серьезно" к заявлениям нашим о единоверии и единоплеменности, ибо это было лишь политическим средством, в действительности всегда имелись в виду "интересы" России. Против этой тенденции высказался проф. Мартенс и справедливо указал, что нельзя было бы объяснить преобладающее положение России в Константинополе со времени Екатерины II, если б она не имела постоянных и верных союзников в самом населении Оттоманской империи. И западноевропейские историки совершенно ясно определяют положение дел, когда утверждают, что благодаря племенному и духовному единству европейских подданных султана с русским народом можно понять влияние России в Турции. Данное в сочинении г. Уляницкого направление в оценке русской политики в Восточном вопросе надолго задержалось в нашей литературе.
      Весьма широко поставлена тема о Восточном вопросе в сочинении С. Жигарева "Русская политика в Восточном вопросе" (Москва, 1896, в 2 томах). Автор выступает, однако, с печальным признанием, что в нашей печати сведения и суждения о фактах, касающихся этой темы, крайне сбивчивы и противоречивы вследствие отсутствия твердо установившегося взгляда на Восточный вопрос, и приводит мнение, высказанное нами 30 лет назад, что, в сущности, у нас нет даже и пособий для ознакомления с историей этого вопроса. Попытаемся войти в рассмотрение взглядов автора, изложенных у него во введении.
      Прежде всего, находя мнение Соловьева307, считающего Восточный вопрос одним из моментов исконной борьбы между Азией и Европой, не обнимающим существа дела, вообще слишком широким, равно как устранив теорию Данилевского, полагающего сущность Восточного вопроса в борьбе романо-германского, или католического, мира с греко-славянским, или православным, как слишком ограничивающую значение и смысл Восточного вопроса для России, автор старается дать свое определение избранной теме.
      Точкой отправления он считает тот несомненно основной факт, вследствие которого на месте Византийской империи возникла Оттоманская и вместо православного Царьграда - мусульманский Стамбул. Таким образом, основным мотивом в Восточном вопросе нужно полагать тот новый порядок вещей, который был создан в Юго-Восточной Европе мусульманским завоеванием, и в тех обязательствах, какие самой природой были возложены и частию добровольно приняты Россией, как православным государством, по отношению к подчиненным туркам христианским народностям Балканского полуострова. Нельзя отрицать, что здесь точно и правильно намечена не только пограничная линия, но частию и самая сущность подлежащего определению вопроса.
      Но в дальнейшем развитии темы автору не так посчастливилось, как в первом случае. Именно, вместо того, чтобы следить последовательно и осторожно за постепенным развитием указанного уже факта турецкого завоевания и дать понять, как мало-помалу назревали в связи с ним новые факты, осложнявшие положение дел, г. Жигарев очень рано и, как нам кажется, не к пользе своей темы ввел в свое рассуждение и вопрос о проливах и заботу России об обеспечении своих материальных интересов на Востоке. Чувствуя, однако, что это слишком неуместно, он заметил: "Отношения России к Турции не могли исчерпываться одними материальными интересами русского народа на Востоке" (с. 25). Конечно, так, но тогда и напрасно было выдвигать их на место тех факторов, которые "резко били в глаза и на первых же порах после падения Византии должны были определить всемирно-историческую роль России на Востоке". И само собой разумеется, что автор попал на более верный путь, когда он сделал следующее заключение о роли России в Восточном вопросе: "Взгляд на Москву как на единственную представительницу православия, родственная связь Ивана III с Палеологами и, наконец, вековая борьба восточных народов Европы с исламизмом - вот те главные факторы, которые резко били в глаза нашим предкам и на первых же порах после падения Византии должны были определить всемирно-историческую роль России на Востоке". Но уже не так обоснована дальнейшая мысль, которая, однако же, имеет тенденцию подчинить себе и покрыть те главные факторы, о которых сейчас было говорено. Россия якобы вынуждена была заботиться об обеспечении собственных материальных интересов, требовавших свободы судоходства по Черному морю и проливам, и потому в определение Восточного вопроса автор ввел две задачи: стремление к свободе судоходства и защиту порабощенных турками христиан308.
      Что автор без оговорок пожертвовал логикой фактов, это не прошло даром для выставленной им системы, в которой лежит уже угроза России и забота о равновесии Европы, которому-де приносит опасность могущественная Россия (с. 49). Вот в конце концов его определение. Восточный вопрос есть "трудная и сложная задача (?), состоящая в том, чтобы обеспечить собственные материальные интересы на Востоке и помочь своим восточным единоверцам и единоплеменникам в борьбе с мусульманством за национальное и религиозное самосохранение, вывести их из турецкого порабощения и ввести в семью европейских народов, не нарушая (?) законных интересов и прав как остальных независимых держав Европы, так и самих турецких христиан".
      Мы должны с особенным ударением указать на это неуместное радение об интересах Европы, которые являются для нас пугалом в Восточном вопросе, - радение, введенное самими русскими писателями даже в определение понятия Восточного вопроса, так как оно является показателем нашего политического и национального унижения, вызванного ходом восточных дел со второй половины прошедшего века. Было бы излишне умножать примеры, рисующие дипломатические взгляды конца XIX и начала нынешнего века на роль России в европейских событиях. Они рельефно выдвинулись в последних балканских событиях, где интересы Австрии так повелительно господствовали в политике, что в угоду им, как Молоху, приносились в жертву самые важные политические и торговые выгоды балканских народов. Лишь ради курьеза, чтобы указать, как мы облюбовали европейские пользы в нашем собственном домашнем деле, приведем еще один пример.
      В 1907 г. появилось сочинение Горяинова "Босфор и Дарданеллы". Автор не только выдвинул на очередь самые живые и наболевшие места в изучаемой теме, но имел возможность осветить их "изучением всей дипломатической переписки о проливах". Но почтенный исследователь дал странное направление своей работе. Изучение дипломатической переписки привело его к выводу "о безусловной обязательности международных постановлений о закрытии проливов Босфора и Дарданелл для военных судов всех держав".
      Г. Горяинов, оказывается, подыскал основания, чтобы оправдать международными актами право Турции все больше и сильнее укреплять Босфор, не пропускать через проливы русские суда и держать нас в постоянном страхе. Какой странный объект исследования для русского писателя! Наивный вывод об общеобязательности международных дипломатических актов объясняется тем, что автор совершенно чужд методологической постановки материала по отношению к поставленному вопросу. Он как будто не догадывается, что дипломатические акты не могут быть поняты вне исторической обстановки, которая влияет на их содержание и редакцию. Как будто нужно доказывать, что дипломаты суть выразители известного настроения своих правительств, что на конференциях и конгрессах дипломаты связаны данными им инструкциями, которые в свою очередь составляют отражение исторических фактов и современной политической обстановки309. Совершенно отвлеченная от реальной жизни и висячая в воздухе позиция, какую занял автор, лишила его трезвого взгляда на международные акты, которые в действительности подвергаются поправкам, дополнениям и ограничениям, т.е. испытывают историческую эволюцию, как все создания человеческого ума.
      Отрешение автора от исторической обстановки стоит в связи с недостаточным знакомством его с теми фактами, которыми вызваны самые дипломатические акты. Вследствие того у него поставлены в неверное освещение важные события. Так, герцеговинское восстание 1875 г., вынесенное из круга подобных же фактов освободительного движения христиан из-под турецкого господства, получает под пером г. Горяинова такое освещение: "Летом 1875 в южных округах Герцеговины вспыхнуло восстание среди христианского населения, притесненного сборщиками податей... Чтобы прекратить кровавую борьбу, которую Турция не была в силах преодолеть..." и проч. (с. 285). Можно бы подумать, что это пишет не Горяинов, а какой-нибудь Халиль или Реуф-эфенди!
      Постановка всей темы в книге Горяинова совершенно отвлеченная, как будто он задался целью защитить Запад от посягательств России. Так, он позволяет себе выступить с советом (II. 508): "Россия должна доказать, что при решении Восточного вопроса не имеет ни малейшего намерения посягать (!) на законные интересы и права западных держав". Задачи России он ограничивает в рассуждении Восточного вопроса такими скромными пожеланиями (с. 502): они состоят "в решении вопроса о проливах в смысле полной свободы плавания по ним для русского флота и в обеспечении независимости и самостоятельности восточных христиан". Весьма можно пожалеть, что автор так узко смотрит на свою тему и так бережливо использовал бывшие в его распоряжении документы. Но он дает хорошее доказательство того, как мы уклонились и в самой теоретической постановке вопроса от реальных и властно поставленных ходом истории наших обязательств по разрешению Восточного вопроса.
      Из сказанного можно заключить, во-первых, что у нас далеко еще не выработано точное определение существа Восточного вопроса, во-вторых, что в самом понятии о Восточном вопросе встречаются значительные трудности. Мы уже видели, что есть очень широкие определения, исходящие из противоположностей между Азией и Европой и из расовых и религиозных различий греко-славянского и романо-славянского миров, в которых Восточный вопрос хронологически отодвигается в глубокую даль веков. В большинстве господствуют, однако, такие взгляды, в коих основным факторам придается не то значение, какое следует, вследствие чего в самое понятие Восточного вопроса привносится несущественные и, во всяком случае, второстепенные элементы.
      Обращаясь к решению поставленного вопроса, мы должны сказать, что в качестве исторической темы он необходимо подвергается эволюции и допускает влияние на него разнообразных элементов, как хронологических, так в особенности народных, соответственно национальности исторических писателей. Вследствие этого необходимо нужно считаться с различиями в определении этого вопроса у западноевропейцев и у нас; у народов Балканского полуострова взгляды на Восточный вопрос отличаются и от наших, и от западных. Нужно строго считаться с тем, что по существу западноевропейская политика в этом вопросе состоит в принятии наилучших средств, чтобы предотвратить возможность разрешения Восточного вопроса в выгоде России, иначе говоря, не допустить Рос�