НИКИФОР  ГРИГОРА






РИМСКАЯ ИСТОРИЯ НИКИФОРА ГРИГОРЫ, НАЧИНАЮЩАЯСЯ СО ВЗЯТИЯ КОНСТАНТИНОПОЛЯ ЛАТИНЯНАМИ*
(1204-1341)
(В 11 книгах)


НИКИФОР ГРИГОРА И ЕГО РИМСКАЯ ИСТОРИЯ**

      Никифор Григора1 родился около 1295 г. в Азии, в царствование Андроника старшего. Патриарх Филофей представляет его пафлагонцем2, а сам он3 называет себя в своем разговоре "о Мудрости" ираклийцем. В самом деле, у него был дядя, Иоанн митрополит Ираклии, т.е. той, которая называется еще понтийскою и находится в пределах Пафлагонии. Под руководством этого-то родственника, Григора получил свое первоначальное образование. Он глубоко уважал и любил этого достойнейшего архипастыря и составил его жизнеописание4. О родителях же Григоры ничего неизвестно.
      Из Ираклии перебравшись в Византию5, Григора поступил под руководство патриарха Иоанна Гликиса, ученейшего и красноречивейшего человека своего времени. Он так дорожил наставлениями и беседою патриарха, что и днем и ночью старался пользоваться ими6; а патриарх настолько был доволен слогом своего слушателя, что изнуренный болезнью, поручил Григоре изложить свою последнюю волю7. Впрочем изложение Григоры не таково, чтобы им можно было всякому довольствоваться и чтобы трудно было в нем заметить значительные недостатки. Оно слишком изысканно, отличается напыщенностью и преувеличениями, частым повторением не только слов, но и мыслей, неупотребительными оборотами, солецизмами.
      Как в красноречии Григора имел наставником Иоанна Гликиса, так в астрономии великого логофета, Федора Метохита8. И этот наставник Григоры был очень доволен своим слушателем; потому что не раз называл его наследником своей учености9, что выразил с особенною силою и в стихах, написанных Григоре из ссылки. Мало того. Метохит любил его, как родного сына. Возобновив с большими издержками монастырь Хоры, Метохит поместил здесь Григору в особом доме10, предоставил ему надзор за тамошними, особенно дорогими, вещами и, умирая, поручил обитель его попечению11.
      В свою очередь Григора учил детей Метохита, именно - сына и дочь, и объяснял им сочинения древних писателей, превращая, по его выражению, ночь трудных мест в день12. Как видно, его уроки не пропали даром. В речи, которую однажды говорила дочь Метохита своему отцу, слишком заметно влияние Григоры, - подражание его речи со всеми ее достоинствами и недостатками13. К самому Метохиту он относился с глубоким уважением и имел на него влияние: однажды, когда Метохит глубоко был поражен предвестиями для себя тяжкого бедствия, Григора его утешил и успокоил своею речью14. По смерти Метохита, он сказал надгробное слово, в котором сквозь высокопарные и напыщенные фразы проглядывает неподдельное чувство15.
      При Андронике старшем, покровительствовавшем людям образованным, византийский дворец был приютом образования и учености16. Здесь часто собирались ученые, рассуждали о предметах, стоивших того, и входили между собою в прения. Григора овладев знаниями Метохита, захотел, как он говорит, более совершенной беседы, - царя и собиравшихся у него ученых. Поэтому на 27 году жизни17 он представился императору, в надежде приобресть его расположение и достигнул короткости в обращении с ним. Принятый очень благосклонно, Григора сказал императору похвальное слово, в котором восхвалял два достоинства его - мудрость и красноречие18. Можно было бы осудить Григору за непомерную лесть, слишком резко высказывающуюся в этом слове, как и в другом подобном19, если бы он в одном месте не высказал замечания, что по правилам риторики в похвальных словах можно говорить все, что угодно20. С течением времени он приобрел такую любовь императора, что некоторые стали завидовать молодому человеку, не имевшему еще никакого чина и никакой степени священства. Чтобы заградить уста завистникам Григоры, Андроник хотел облечь его саном хартофилакса, и даже приготовил для него знаки этого сана, как бы это было делом уже решенным. Но Григора отказался от предложенной чести в благодарственном и похвальном слове царю, где ссылался на свою неопытность и на свою любовь к ученым занятиям в уединении. Андроник хотел было принудить его принять назначение, но раздумал21. Под покровительством императора, он мог высказывать смело все, что находил справедливым и полезным. Так: однажды в собрании ученых во дворце, поддержанный Андроником, он пространно развил мысль об исправлении юлианского календаря22. С ним был вполне согласен и император, но привести эту мысль в дело не посмел, опасаясь церковных смут. Это была самая лучшая пора в жизни Григоры. Впереди ожидало его много огорчений.
      В 1328 г. Андроник младший ночью, при помощи предателей, взял Константинополь23. Андроник старший после этого лишен был всякой власти. Дом Федора Метохита был растащен вместе и с фундаментом, а сам он сослан в Дидимотих, откуда возвратился домой уже чрез два года24. Григора, державшийся той же партии, лишен был своего имущества, но впрочем не был сослан. Ему определено было меньшее наказание; потому что он жил спокойно, занимаясь ученостью и не вмешиваясь в политику. Этот год принес Григоре и другое горе - смерть дяди его Иоанна, митрополита ираклийского, после Бога, как выражается Григора, его попечителя с самого детства.
      До воцарения Андроника младшего, у Никифора Григоры было много учеников. С переменою положения дел, он отдался весь скорби, так что, бросив занятия учителя и распростившись с своими слушателями, решился наложить на себя постоянное молчание. Быть может, он и остался бы при своей решимости, если бы неожиданные обстоятельства не возвратили его к прежнему образу жизни. Как это случилось, он сам пространно рассказывает в своем разговоре, под заглавием "Флорентиец или о Мудрости"25. Сущность рассказа вот в чем. Калабриец Варлаам, прибыв из Италии в Грецию, чтобы точнее изучить философию Аристотеля по греческим источникам, остановился сперва в Этолии. Здесь он принял одежду и обычаи грека, и выучился говорить по-гречески. Отсюда перебрался в Фессалонику, которая тогда славилась ученостью, и, оставаясь в ней долгое время, еще более овладел греческим языком. После того он слишком возмечтал о себе и начал презирать других. Но вот явился и в Византию. По прибытии сюда, первою его заботою было - приобресть себе, как можно более, учеников26. Между тем в Византии было знаменито имя Федора Метохита, который тогда только что возвратился из ссылки; не менее ходила слава и об учености Григоры. Варлаам начал их унижать и выставлять себя, даже привлек к себе расположение некоторых, с которыми долгое время жил пустыми мечтами. Наконец честолюбивый человек не вынес славы, какою пользовался Григора, и решился, по совету некоторых, вызвать Григору открыто помериться с ним силами. Григора, подавленный и собственным горем и трудною болезнью дорогого ему человека, Метохита, поначалу отказывался от состязания; но потом, по просьбе друзей и по настоянию какого-то важного лица27, принял вызов. В происшедшем состязании он довел своего противника до того, что тот признался, что вовсе не знаком ни с астрономией, ни с грамматикой, ни с риторикой, ни с искусством поэзии. Кроме того Григора показал, что Аристотель, которого Варлаам, по его словам, знал в совершенстве, не раз противоречит сам себе. С отступлением Варлаама, выступил другой борец с защитою Аристотеля; но и он не имел успеха. Провозглашенный победителем28, Григора опять вошел в милость при дворе и занял прежнее почетное место. А Варлаам, видя свое унижение, удалился в Фессалонику. Так Григора возвратился к прежнему образу жизни, т.  е. к занятиям публичного профессора. К нему сходилось множество слушателей всякого звания, состояния и всех наций; так что родители и дети, и целые семейства граждан, были глубоко благодарны ему и смотрели на него, как на отца и руководителя ко всему хорошему. Его знали все и он слыл в народе под именем философа29; хотя, заметим мимоходом, его толки об оракулах вообще и в частности об оракулах, ходивших в его время, и т.п. не идут к лицу философа. Капперонерий заметил, что в построении фразы он подражал иногда Платону. Как бы то ни было, но к нему ежедневно собирались не только молодые люди, но и кончившие уже свое образование философы, астрономы, риторы и др. пожилые люди30.
      Между тем Андроник старший умер. Григора сохранил к нему неизменную верность и преданность и после того, как тот стал жить частным человеком и был пострижен в монашество; он был постоянным его утешителем, провел с ним последний вечер пред его кончиной. На другой день похорон, по желанию дочери царя, сербской королевы, распоряжавшейся похоронами, он сказал надгробное слово31. Спустя 30 дней умер и Федор Метохит, незадолго пред тем возвратившийся из ссылки и живший в монастыре Хоры монахом. И над ним Григора сказал надгробное слово, вызвавшее рыдания родственников32. По смерти Андроника старшего Григора, как в былые времена, вошел в милость Андроника младшего, приобрел даже на него некоторое влияние и, по случаю смерти его матери-императрицы, говорил ему утешительную речь33.
      Андроник старший был слишком далек от соединения с римскою Церковью. Поэтому при его жизни никто не осмеливался поднимать вопрос о соединении Церквей. После же смерти его он был возобновлен. В 1333 г. от папы Иоанна XXII явились в Византию послами два латинских епископа, для рассуждения о предметах спорных. Патриарх Иоанн Калека, который и сам не отличался даром слова, да и о большей части епископов своих знал, как о людях неученых, призвал к себе Никифора Григору, хотя тот был мирянин, как человека ученого и красноречивого, и советовал ему войти в состязание с латинянами. Григора поначалу советовал ограничиться молчанием; но после раздумал и по этому поводу говорил в собрании избранных епископов речь, в которой высказал, что не всякому следует дозволять входить в прения с итальянцами, - что при состязании непременно нужно предполагать себе известную цель, - что следует быть в этом случае судьям, и это преимущество принадлежит грекам, - что спорные вопросы вероучения должны быть решаемы общим голосом предстоятелей Церкви, - что при рассуждении о Боге никак не следует допускать силлогистического метода доказывания, - что из самых свидетельств отеческих следует выбирать лишь особенно ясные, - что состязание в настоящее время ни к чему не поведет, так как еще недавно рассуждали об этих вопросах, и определенного древними отцами навсегда не следует подвергать новому обсуждению и т. д. С словами Григоры согласились ученейшие епископы, а за ними и другие. Таким образом греки уклонились от вызова, сделанного латинянами34.
      Спустя 7 лет после того, тот же Варлаам, возвратившись в Фессалонику из Авиньона, где был с тайным поручением от императора к папе35, поднял большие смуты в греческой Церкви, которые принесли Григоре много огорчений. Варлаам, встретившись с греческими монахами, которые говорили о себе, что они телесными очами видят божественный свет, виденный апостолами на Фаворе, осудил их в ереси мессалиан и омфалопсихов. Их сторону принял знаменитый тогда Григорий Палама, причисленный впоследствии Церковью к лику святых. Под его защитою, монахи твердо отстаивали свои слова, что свет, который облистал учеников Христовых на Фаворе, есть и несотворенный и в тоже время видимый для глаза. В свою очередь Варлаам настаивал, что они своим мнением вводят двубожие - diteian. Император Андроник, для прекращения распри, решил созвать Собор, - и вот в 1341 г. в июне месяце собрались в софийском храме ученейшие из византийцев36. Григора, несмотря на множество приглашений, не мог явиться на Собор, по причине сильнейшей головной боли, о чем император, говоривший на Соборе речь, замечает сам Григора, очень жалел37. На третий или на четвертый день после Собора император, почувствовав себя очень дурно, посылал спросить Григору, благоприятствует ли его выздоровлению положение звезд или нет; но не дождавшись ответа, впал в летаргию и умер 15 июня 1341 г. На третий день Григора, едва оправившийся от болезни, явился во дворец и по совету патриарха и вельмож, сказал в честь почившего императора речь38.
      После этого византийцы занялись междоусобной войной, а Церковь продолжала терпеть от смут, поднятых Варлаамом. По удалении его в Италию39, принял на себя защищение его дела некто Григорий Акиндин40, и, хотя сряду (sic - Ю. Ш.) почти по смерти Андроника младшего, был осужден тем же соборным определением, каким и Варлаам, тем не менее продолжал обвинять Паламу. Григора, которого мирные советы не встречали себе сочувствия, удалился от придворного шума, стал жить уединенно и долго удерживался от всяких споров.
      Между тем прибыл в Константинополь из Галлии один астролог и предсказал во дворце счастливый исход войны41. Григора, приглашенный императрицей во дворец и спрошенный о том, что он думает об этом предсказании, отвечал, что оно не имеет никакого основания. Императрица, расположенная к своему земляку, осталась очень недовольна ответом Григоры, и решилась ему отомстить; впрочем тогда и виду не показала, что она недовольна. Григора же, возвратившись домой, опять предался уединению.
      Между тем в 1345 г. п. Иоанн, составил Собор, осудил Паламу, а прежнее свое определение против Варлаама и Акиндина отменил. Но Акиндин недолго торжествовал. В 1346 г. Палама вошел по-прежнему в милость государыни, и, сколько по ее настоянию, столько же и по собственной ревности, постоянно писал сильные сочинения против патриарха и акиндиниан. Тогда Акиндин начал просить Григору, чтобы он принялся за опровержение Паламы. Неизвестно, имела ли действие его просьба; но то верно, что Григора принялся писать против Паламы по следующему, очень сильному для него побуждению. Императрица Анна, примирившись с Паламою, позвала к себе Григору в тех видах, что если он согласится с нею в отношении к Паламе, то она забудет старый гнев, если же нет, объявит Григоре открытую вражду42. Григора остался верен себе, и разгневанная императрица потребовала от него, чтобы он тотчас письменно изложил свое мнение. С сих-то пор Григора принялся и говорить и писать против Паламы и согласных с ним, за что, быть может, был бы и сослан, если бы не взял Византии Кантакузин. Пред тем императрица Анна, собрав во дворец епископов, державших сторону Паламы, лишила Иоанна Калеку патриаршества. Но с наступлением ночи, Константинополь был взят Кантакузиным43.
      Кантакузин гораздо прежде, чем достиг верховной власти, был в самых коротких отношениях к Григоре. Он любил людей ученых и часто обращался с ними44. Взошедши на престол45, он сохранил прежние же отношения к Григоре; но приняв сторону Паламы, обманул надежды его противника. Этот, заботясь о спасении друга, - так Григора говорит об императоре, - употребил все старание, чтобы привлечь его на свою сторону. Мало того. Узнав, что его противники и тайно и явно подстрекают Кантакузина, чтобы тот отправил его в ссылку, он решился открыто обличить его, чтобы или подействовать на него стыдом, или же самому расстаться с Византией. Но тот, верный себе, не оскорблялся словами человека разгневанного и рассуждал с ним спокойно, как равный с равным; так что многие дивились больше снисходительности императора, чем смелости Григоры. Не видя успеха здесь, Григора пошел другой дорогой. По отъезде Кантакузина в Дидимотих, Григора явился к его супруге Ирине, которая горевала, недавно лишившись сына. Это несчастье он отнес к заблуждению Кантакузина и успел в том убедить императрицу. Ее покровительством он естественно усиливал свою партию. Услыхав об этом, сторонники Паламы, и особенно п. Исидор, являются к Ирине и стараются убедить ее, чтобы она удержалась от всякого сношения с Григорой. Встретив себе отпор, они дали знать Кантакузину в Дидимотих. Тот, испугавшись бунта, прилетел в Византию, и успокоил ссорившихся, т.е. Исидора п. и Григору. После многих речей с той и другой стороны, Григора однакоже добился того, чтобы правила Исидора или Имнодии были преданы огню и чтобы была дана свобода слова тем, у которых была отнята. На этих условиях был заключен мир, который и отпраздновали роскошным пиром. Но мир был непродолжителен. Палама, которого не было на этом собрании, приглашенный потом из Дидимотиха, снова поднял дело. У императора опять составилось состязание, только без всякого успеха46.
      Спустя года два под конец 1349 г. константинопольский патриарх Исидор умер. Кантакузин с своею супругою употребил все усилия, чтобы привлечь на свою сторону Григору, предлагали ему даже патриаршество. Но этим подали ему только повод увещевать их - переменить образ мыслей; предложенную же честь он отверг. Поэтому патриаршеский престол занял монах Афонской горы Каллист, человек неученый, ненавидевший акиндиниан. Наконец в 1351 г. Кантакузин, чтобы заставить акиндиниан молчать, положил созвать Собор47, впрочем не вселенский, как часто и незадолго пред тем обещал. Григора, услыхав об этом, явился к нему частным образом и всеми силами настаивал, чтобы он не предоставлял суда небольшому числу епископов, между которых была большая часть неученых. Но его длинная и суровая речь только еще более охладила к нему Кантакузина48. Видя опасность для Веры, Григора положил защищать ее, и, чтобы самою внешностью более походить на защитника веры, принял монашество. Это сделано было без всякой церемонии при посредстве одного иеромонаха; принимая из его рук монашеское облачение, Григора обещал с тех пор навсегда отказаться от жизни придворной49.
      В назначенный день во дворец собрались все епископы, державшие сторону Паламы50. Туда же с своими сообщниками и учениками отправился и Григора. В числе державших его сторону особенно выдавались три архиерея: митрополиты ефесский и ганский, епископ тирский, в тоже время и представитель антиохийского патриарха, и еще два умных человека - Дексий и Афанасий. Часу во 2-м дня Григора явился во дворец, но не был допущен ликторами во внутренние покои и принужден был остаться на дворе, пока обедали у императора державшие сторону Паламы. Когда же после обеда, отправившись в триклиний Алексея51, те обсудили, что следовало делать, были впущены и акиндиниане. Все заседания, бывшие четыре раза в течение 15 дней, кончились вот чем52. Учение Паламы было утверждено. Варлааму и Акиндину провозглашена страшная анафема. У митрополитов ефесского и ганского силою отняты знаки их сана, исключая впрочем епископа тирского, который не присутствовал на последнем заседании. Ученики Григоры или были взяты под стражу, или же вынуждены отказаться от всякого общения с своим учителем. Григору впрочем пощадили; ему и некоторым другим дозволили отправиться домой. Соборное определение было обнародовано не вдруг, но спустя два месяца. Его подписали императоры - Иоанн Кантакузин и его зять Иоанн Палеолог, затем Каллист п. и другие епископы. Спустя немного Кантакузин, во всем царском облачении, вошел в алтарь и собственными руками возложил это определение на престол, при одобрительных возгласах последователей Паламы и при их предсказаниях, что за эту заслугу Кантакузина Бог расширит пределы римской империи. Григора, как только услыхал об этом, сказал: "когда увидите мерзость запустения на месте святом, тогда знайте,