ГЕОРГИЙ АКРОПОЛИТ



ЛЕТОПИСИ НИКЕИ*


ЛЕТОПИСЬ ВЕЛИКОГО ЛОГОФЕТА ГЕОРГИЯ АКРОПОЛИТА**

                    От Санкт-Петербургского Комитета Духовной Цензуры печатать позволяется. Июля 8 дня 1863 года.

Цензор. Архимандрит Макарий.

ГЕОРГИЙ АКРОПОЛИТ И ЕГО ЛЕТОПИСЬ

      Сведений о жизни Георгия Акрополита мы имеем очень немного. Большую часть их сообщает нам его собственная книга. Если к этим относительно кратким и притом отрывочным сведениям присоединить два-три слова о нем у Пахимера и одного анонимного западного писателя, то это будет все, что мы знаем об авторе издаваемой нами летописи.
      Великий логофет1 Георгий Акрополит2 родился, кажется, в Константинополе около 1212 года. Так, по крайней мере, можно заключить по одному месту в его книге. Рассказывая о том, что, по смерти Роберта, латинского императора, в Константинополе в 1228 г., управлявший с этого года Латинскою империею за малолетством преемника и брата Робертова, Балдуина II, титулярный король иерусалимский Иоанн, чрез два года (1230-1231 г.) по вступлении своем в должность регента империи начал войну с греческим императором, Иоанном Дукою, осадой Лампсака, Акрополит вслед за тем продолжает: "В это время мои родители отправили меня к императору (Иоанну Дуке в Никею) из Константинополя. Мне было тогда 16 лет, и я только что расстался с энкиклием, который многие называют грамматикой"3. Кто были родители Акрополита, неизвестно. В его книге сохранилось только прямое указание на то, что они принадлежали к знатной фамилии4. Император Иоанн Дука и супруга его, императрица Ирина, приняли юношу по-родственному: дали ему помещение в своем дворце, содержали его и занимались им, как родным. Император и императрица были люди очень умные и добрые, высоко ценившие научное образование. И потому, прежде всего они озаботились дать своему питомцу, для которого они решились заменить его вскоре за тем умершего отца, лучшее по тогдашнему времени образование. Математика, изящная словесность и философия обнимали тогда весь круг высшего образования. Лучшим наставником первых двух наук считался некто Феодор Экзаптериг, а последней - Никифор Влеммид. Высшее образование своего питомца император начал с математики и риторики и с этой целью сдал его с рук на руки учителю Экзаптеригу. Речь, которую сказал при этом своему молодому любимцу император, так хорошо обрисовывает светлую личность Иоанна Дуки, что мы не можем отказать себе в удовольствии поместить ее здесь. "Когда мы собрались пред лицо императора, - рассказывает об этом событии в своей жизни сам Акрополит, - он обратился ко мне и сказал: "Этих (товарищей Акрополита по учению) я взял из Никеи, а тебя привел из собственного дома учиться с ними. Докажи же на самом деле, что ты вышел из моего дома, и сообразно с тем занимайся и математикой. Сколько получает годового жалованья воин от царской милости, столько же или еще более, по знатности твоего рода, будет отпускаемо на тебя. А когда изучишь философию, то удостоишься больших почестей и званий, потому что нет в мире людей почетнее царя и философа"". Но о первом своем наставнике Акрополит не сохранил особенно приятных воспоминаний. По его словам, это был "человек, не очень сведущий в математике, но красноречивый, потому что долго изучал риторику и приобрел навык выражаться изящно, за что и пользовался большой известностью". Не видно, чтобы этот красноречивый ритор подслужился своему ученику и той наукой, которую сам изучал долго и которой, по-видимому, владел. По крайней мере, в оставшейся нам летописи Акрополита менее всего риторики в известном смысле этого слова. Зато гораздо более глубокое влияние произвел на своего ученика и оставил в нем более благодарное воспоминание о себе другой его учитель - Никифор Влеммид, преподававший философию. Сколько можно судить об этом человеке по беглым заметкам Акрополита и по его собственным дошедшим до нас сочинениям, то это была личность далеко не дюжинная. Аскет и по одежде, и по жизни, он удивлял своих современников сильным умом, резким словом и железным характером. Отмеченный у Григоры случай столкновения его с фавориткой императора, которую он не пустил в церковь, выставляет этого сурового аскета в ярком свете. Но, к сожалению, лучшие стороны нравственного характера Влеммида: непоколебимая стойкость, глубокое уважение к религии, к правде, совершенная недоступность никаким развращающим влияниям и проч. - или вовсе не отразились на его ученике, или отразились как-то односторонне, криво. В трудные минуты жизни и Акрополит обнаруживал замечательную силу воли, но она нередко высказывалась или в капризном упрямстве, или бесчувственности к страданиям других. Зато уроки логики привились к нему как нельзя более. Со стороны умения владеть своей мыслью Акрополит оставляет далеко за собой всех ближайших к себе по времени византийских писателей. И мы, кажется, не ошибемся, если скажем, что этим умением он обязан Влеммиду; по крайней мере, в приемах и технике мысли в сочинениях того и другого есть поразительное сходство. Из своей жизни этого времени Акрополит передает замечательный случай солнечного затмения, подавший ему повод к интересному объяснению с императрицею Ириною. Этот рассказ много говорит в пользу ума, природной доброты и такта этой замечательной женщины. Наши читатели встретят этот рассказ далее. По окончании образования император, верный своему обещанию, повел своего любимца по ступеням должностей и почестей. Во время блистательного похода Иоанна Дуки в Болгарию мы видим Акрополита уже в звании императорского секретаря: он составляет грамматы для покорившихся городов и крепостей и манифесты о счастливых приобретениях императора для его подданных5. Такое положение было очень выгодно для будущего историка своего времени, потому что ставило его у самого фокуса, к которому сводились все жизненные силы Византийской империи и все нити ее внешней политики. Насколько воспользовался Акрополит этим своим положением для своей летописи, увидим после. Вдвинутый судьбой в сферу придворной жизни, он не выходил уже из нее до самой смерти. Разлагающее влияние этой сферы выразилось в той гибкости, которую он в последние годы жизни обнаружил в своих религиозных и политических убеждениях.
      Кроме указанных нами официальных занятий по должности императорского секретаря, на Акрополита возлагались другие более или менее важные поручения, свидетельствующие о высокой благосклонности и доверии к нему императора. Так, он был отправлен в числе четырех знатных посланников к деспоту Михаилу из рода Ангелов для заключения с ним брачных условий и дружеского союза по поводу предполагавшегося брака внучки императора Марии с сыном деспота Никифором6. Был также включен императором в число судей во время знаменитого процесса над Михаилом Палеологом7. Но доверие императора к своему питомцу шло гораздо дальше: он разделил между ним и его бывшим наставником Влеммидом почетный труд преподавания философии своему сыну и наследнику Феодору Ласкарису, который был моложе Акрополита девятью годами8. Это занятие сблизило Акрополита с преемником Иоанна и завязало между ними ту короткость во взаимных отношениях друг к другу, которой Акрополит справедливо мог гордиться9. Таким образом, положение его при дворе императорском было уже очень прочно, когда в 1255 году 3 ноября скончался император Иоанн Дука. Акрополиту было тогда 42 года. Преемник Иоанна, бывший воспитанник Акрополита Феодор Дука Ласкарис продолжал оказывать своему бывшему наставнику благосклонность и милости своего отца. Верных указаний не сохранилось, но не без вероятности можно предполагать, что вскоре по вступлении на престол Ласкариса Акрополит был почтен важным саном великого логофета. Предполагать так заставляют те новые занятия и поручения, которые вскоре по воцарении Феодора выполняются Акрополитом: принятие иностранных послов, ведение переговоров с ними, ратификация договоров и другие занятия, входившие прямо в круг должности великого логофета. К чести Акрополита, нужно сказать, что все эти поручения исполнялись им с полным знанием дела и добросовестно в отношении к своему государю, которому он был верен до самой смерти, несмотря на жестокую размолвку между ними10 и сильные искушения, которые представлялись верности великого логофета со стороны разных лиц и обстоятельств11. Во время похода императора на восток, оставленный им в качестве наместника императорского в западных областях империи, с титулом притора и с полномочной властью над всеми военными и гражданскими чиновниками тех областей12, Акрополит вполне оправдал эту безграничную доверенность императора и сделал все, что было в его средствах, для сохранения вверенных ему провинций. Он не запятнал своей чести и тогда, как крайняя скудость средств обороны, бывших у него под руками, и измена жителей Прилапа предали его в руки деспоту Михаилу, который, несмотря на близкое родство свое с императором, старался поживиться на счет его провинций, пользуясь его отсутствием. По варварскому обычаю того времени, пленников13, обложенных тяжкими цепями, в отвратительных рубищах и босиком, несмотря ни на какую погоду, гоняли из одной крепости в другую, как стадо скота, с побоями и всевозможными поруганиями. Для вероломного деспота был особенный интерес иметь в своих руках императорского наместника и, если возможно, склонить его на открытую измену императору, потому что пленник очень многое знал в делах своего государя и по своему высокому посту пользовался большим нравственным влиянием на чиновных и нечиновных подданных императора, так что его пример мог увлечь за собою очень многих и во всяком случае морально подкреплял партию деспота. Поэтому-то Михаил решился даже на клятвопреступление, чтобы овладеть Акрополитом, и не щадил ни льстивых обещаний, ни угроз, ни действительных истязаний, чтобы склонить своего пленника к измене. К довершению несчастья, император Феодор, "руководясь", как выражается сам Акрополит, "обыкновенными человеческими сооб- ражениями", думал, что Акрополит добровольно передался возмутившемуся деспоту из личной мести за нанесенную ему недавно обиду. Поведение Акрополита в плену оправдало его в глазах императора, и Феодор, уверившись в неизменной верности к себе своего наместника, велел сделать опись его имуществу, чтобы оградить оное от расхищения. Вскоре за тем последовавшая смерть императора (1259 г., в авг.) не позволила ему сделать что-нибудь больше в пользу великого логофета. Целых два месяца еще пришлось ему томиться в темнице Михаила. Это были самые трудные минуты в жизни нашего историка и в то же время самые светлые. Личность его выставляется здесь в самом выгодном свете.
      Смерть императора Феодора сопровождалась отвратительными, но, к несчастью, очень обыкновенными в тогдашней византийской истории явлениями. Покойный император, страдавший какой-то непонятной природною болезнью, предчувствовал, что ему недолго жить на свете, а потому заблаговременно принял меры к обеспечению престола за своим сыном, которому в год смерти отца не было полных и 8 лет. С этой целью он составил завещание, которым передавал престол сыну своему, а до совершеннолетия его делал правителем государства любимца своего протовестиария Музалона, главным же опекуном своего сына назначил патриарха Арсения. Это завещание было обнародовано императором незадолго до своей смерти, и все подданные дали присягу верности назначенному наследнику и признали как протовестиария, так и патриарха в их новых званиях. Тотчас же после смерти императора эта присяга была снова повторена. Казалось бы, что права законного наследника были вполне обеспечены; но, к сожалению, только казалось. На самом же деле едва только закрыл глаза Феодор, как начала зреть самая черная интрига сначала против назначенного императором правителя Музалона, а потом и против малолетнего Иоанна. Дело в том, что в рядах родовой аристократии было много завистников Музалону, который был homo novus и возвысился до первой должности в государстве единственно своими личными достоинствами. Гордость аристократов была глубоко уязвлена этим возвышением темного плебея. Это с одной стороны. С другой, в рядах той же аристократии было много лиц, справедливо или несправедливо обиженных покойным императором. Воспитанный вне всяких родовых предрассудков, император Феодор не обращал никакого внимания на происхождение и ценил людей только по их достоинствам. Вследствие такого взгляда императора на людей ряды аристократов начали постепенно редеть и замещаться людьми, выслужившимися из низкой доли. Кроме потери места и соединенных с ним выгод, многим из опальных пришлось еще поплатиться или увечьем, или лишением свободы. Император, мучимый своей болезнью, часто был раздражителен и поступал иногда с виновными или подозреваемыми в вине аристократами очень круто. Таким образом, в их душах накипело много горечи против императора и возвышенных им лиц. Но пока жив был Феодор, злоба обиженных или считавших себя обиженными аристократов должна была прятаться под личиной смиренной покорности; - а лишь только он умер, как все аристократы, и обиженные, и не обиженные, дали полную свободу своей ненависти и составили грозную коалицию против регента государства. Подкупленные ими шайки итальянских наемников с шумом ворвались в церковь Сосандрийского монастыря, где правитель вместе со своим братом и всеми придворными чинами совершал панихиду по умершему государю на девятый день после его смерти, и изрубили в куски обоих Музалонов, которые тщетно искали спасения в святом алтаре. Это злодеяние было только началом отвратительной драмы вероломства и бесчеловечия, которая кончилась низвержением царствующей династии и утверждением на византийском престоле новой династии - Палеологов.
      Наш историк сказал только несколько слов о темной интриге аристократов, кончившейся убийством Музалонов и воцарением Михаила Палеолога. Он имел на это свои причины, как увидим ниже. Но мы не имеем оснований уважать этих причин и в интересе исторической истины должны выдвинуть вперед скрытые нашим историком факты. Они объяснят нам многое в странной, на первый взгляд, метаморфозе, которая произошла в политических и религиозных убеждениях великого логофета вслед за смертью Феодора.
      Было бы делом совершенно лишним доказывать, что двигателем темной интриги аристократов против Музалона был Михаил Палеолог. Стоит только прочитать правдивый, хотя несколько растянутый рассказ Пахимера об этой интриге, чтобы не сомневаться в этом14. Между тем этот человек приходился по жене двоюродным племянником императору Феодору и дядей правителю Музалону. Противоестественность злодеяний, совершенных Палеологом над своими родственниками - сперва Музалоном, а потом и над малолетним Иоанном, - требует нескольких объяснительных слов. Отношения Палеолога к царствующему дому давно уже были очень натянуты. Вот причина этой натянутости. Какой-то досужий пророк, каких немало было в то суеверное время, предсказал, что Михаил будет некогда императором. Мы не думаем, чтобы Палеолог серьезно верил этому предсказанию, хотя бы оно опиралось и на более толковых основаниях15, потому что имеем причины думать, что он ничему серьезно не верил. Но зато он не мешал этому предсказанию ходить в суеверной массе народа и лицемерно возводил глаза к небу, когда кто-нибудь стороной или прямо упоминал при нем об этом предсказании. Вообще, это был отличный актер, мастерски входивший в свою роль и редко себе изменявший. Как бы то ни было, но это темное предсказание поставило его в очень щекотливое отношение к царствовавшему дому и послужило источником постоянных недоразумений между ним и царствовавшими императорами и серьезных неприятностей для Михаила. Опираясь на это предсказание, искательные люди делали один за другим доносы императорам на Палеолога, что он имеет виды на престол. Мы уверены, что эти доносы в своих фактических основах были ложны; но в то суеверное время трудно было опровергнуть донос, имевший за себя пророчество. Поэтому доносам верили, и Палеолог благодаря им бывал и в темнице, и в ссылках и эмигрировал за границу, чтобы спасти свою жизнь и пр. Доставалось и его семейству. Все это, конечно, не могло питать в нем расположения к своим венчанным родственникам. Между тем эти последние, несмотря на суеверные опасения за свою династию, были слишком совестливы, чтобы отделаться от ее мнимого или истинного врага какой-нибудь решительной мерой. Судя о нем по себе, они считали вполне достаточной гарантией неприкосновенности своих династических прав клятву Михаила, что он не будет никогда добиваться престола. Эту клятву неоднократно заставляли его произносить, обставляя ее большой торжественностью. Эта доверчивость была большой ошибкой со стороны Дук, потому что Михаил давно уже в душе ненавидел их и ждал только случая, чтобы выместить им все испытанные им от них неприятности, и дождался...
      Под такими влияниями развивалась и зрела в душе Палеолога преступная мысль отнять престол у законного наследника. Против же Музалонов собственно он ничего не имел. Они были виноваты перед ним только тем, что стояли у него на дороге к престолу. И он постарался отодвинуть их, хотя бы то и руками наемных убийц. Над средствами этот человек никогда не задумывался, лишь бы они вели его к предположенной цели.
      Наш историк находился еще в плену у Михаила Ангела, когда разыгрывалась кровавая драма с Музалонами и когда Михаил Палеолог прокладывал себе путь к престолу. Палеолог, бывший в родстве с Акрополитом16, поспешил отправить к деспоту посла для переговоров насчет освобождения великого логофета. Посольство не имело успеха благодаря упрямству деспота. Но смысл этого факта не пропал ни для той, ни для другой стороны. Палеолог этой любезностью успел закупить в свою пользу великого логофета, который в свою очередь, избавившись из плена благодаря счастливому случаю, поспешил поблагодарить нового императора за родственное участие в своей судьбе. Когда он возвратился в Никею, дела были в следующем положении. Было два императора - восьмилетний Иоанн и Михаил Палеолог. Последний был соправителем первого и, согласно соборному определению, призвавшему его к этому сану, должен был передать все права царской власти своему юному товарищу по достижении им совершеннолетия. В этом дал он клятву перед Собором. Но опытный взгляд великого логофета сейчас же понял, чем кончится это искусственное отношение между императорами. Михаил слишком ясно проводил свои виды даже и не для такого опытного глаза. Малютке императору оставлены были его детские игрушки, которыми он мог забавляться сколько душе угодно. Но от него были удалены все более или менее влиятельные люди, которых подозревали в сочувствии к его интересам. Некоторые из этих людей пошли в ссылку, другие поплатились жестоким увечьем, лишением свободы, прав, имущества. Иные не устояли и продали себя Михаилу. В торжественных процессиях, в общих собраниях, в совете о делах государства малютку императора или совсем забывали, или давали ему место в тени. Печально смотрел